Марья заметила, что Дети за столом дремлют, особенно — Иваж. У Степы хотя и слипались глаза, пряничного коня он держал крепко, прижав к груди. Марья поправила на полатях постель, уложила Степу и велела туда же лезть Фиме.

— Я тоже лягу с маленьким братцем,— сказал Иваж и показал вглядом на полати.
Фима обрадовалась:
— Ложись, Иваж, со мной! Не хочу я спать со Степой, коли он такой.
Она все-таки обиделась на него из-за пряничного коня.
— Иваж ляжет на печи, с дедом Охоном,— распорядилась Марья.
Уложив детей и деда Охона, Марья сняла со светца лучину, загасила ее и положила на шесток. Постелила себе на конике, разделась, забралась под одеяло и с удовольствием вытянулась на тюфяке, набитом соломой, теперь порядком поистертой. «Как-нибудь надо сменить, набить свежую»...— подумала . она, безмерно довольная, что Иваж вернулся. Ее радость омрачало лишь отсутствие мужа. Почему сегодня он не приехал домой? Что с ним?
Крещенское утро в избе Нефедовых началось с крика Степы. Марья, подоив корову, только что вошла со двора. Оставив подойник в предпечье, она бросилась к полатям:
— Что случилось, сыночек? Отчего плачешь?

Степа протянул ей через спящую Фиму какой-то обглоданный кусок и заревел еще сильнее. На полатях было темно. Рассвет сквозь заиндевевшие окна едва достигал до половины избы. Марья не могла понять, что ей показывает Степа. Проснулась и Фима. Степа, бросив этот кусок, вцепился в косы сестры- Завизжала и Фима. Марье пришлось силой оторвала драчуна от девочки и унести его в предпечье.

— Все волосы мне выдрал и шею исцарапал,—жаловалась Фима.
Марья принялась успокаивать Степу, но тот продолжал кричать, указывая рукой на полати.
— Наверно, потерял пряничного коня,— заметил с печи дед Охон.
— Вот где его лошадка, подо мной валяется,— сказала Фима с полатей и с удивлением воскликнула:— Посмотрите-ка, что осталось от нее — ни головы, ни ног! Все изгрыз... А теперь плачет.
Марья взяла у Фимы пряник и с недоумением разглядывала его. От яркого пряничного коня остался бесформенный огрызок. Даже краску словно кто-то вылизал шершавым языком.
Степа плакал, мотал головой и обеими руками отмахивался, когда мать пыталась отдать ему этот кусок.
— Да не ты ли его съела?—спросила она дочь.
— Во сне, знать?—¦ обиделась Фима.
С печи слез дед Охон и взглянул на огрызок.