— Не беда,— возразила Марья.— У нас в избе не так уж чисто. Приходится держать свинью..- Сейчас сварю вам горяченького, сразу согреетесь.

Она поспешила в сени, принесла кусок мерзлого мяса, порубила его топором и велела Фиме почистить картофель.

Дед Охон с Иважем залезли погреться на печь. Иваж протянул ноги и не сразу сообразил, во что он уперся. Что-то мягкое и теплое выскользнула у него из-под ног. Большая пушистая кошка сидела на лавке, стало быть, не она. Иваж пошарил по углам. В темноте кто-то полез дальше за трубу. Иваж хотел его схватить, но не успел, тот с грохотом вывалился в предпечье, где Фима чистила картофель.

— Вай, мама, Степа из-за трубы полетел ко мые на лавку!— воскликнула она.
Марья подбежала к ним.
— Наш Степа то и дело катается, как пустая кадка,— сказала она.— Больно ушибся, сыночек?
— Вава,— прошептал Степа и показал себе на лоб-
— Откуда взялся этот Степа,— пошутил Иваж.— Не в капусте отыскали?
Степа спрятался за Фиму.
— Не бойся, сынок, это твой старший брат,— сказала Марья, подняв зажженную лучину к лицу Иважа.— Посмотри на него, видишь, какой большой стал.
Но Степа уткнулся лицом в Фиму и зажмурил глаза. Сестра хотела его вытащить на свет, но он поднял такой крик, что пришлось отступиться.
— Ладно, оставь его, привыкнет, не будет бояться,—• сказал Иваж и растянулся на печи.
— А где же Дмитрий?— спросил с печки дед Охон.
— Лес возит,— сказала Марья.— К крещению обещал приехать, да вот что-то нет его.
— Приедет, куда денется,— заверил старик.— Дмитрий не как мы, на лошади ездит...

Пока дед Охон с Иважем отогревались, подоспел и мясной картофельный суп, сдобренный поджаренным на сале луком. Фима на радостях приладила в светце две лучины. Они осветили все углы в избе. Гостей Марья обула в свои валенки и Дмитриевы опорки, чтобы те не ходили босиком: по холодному полу. Старик с годами почти не изменился, все такой же седой, с красной лысиной. Иваж же за это время вытянулся, возмужал. Руки у него стали крупнее, огрубели, на пальцах и ладонях появилось несколько шрамов — следы порезов плотницким инструментом.
— Где же мой маленький братец?— спросил Иваж.— Фима, приведи его, я посажу рядом с собой.
Снова повторилась прежняя история. Степа залез в предпечье под лавку и поднял неистовый крик. Вытянуть оттуда его смогла лишь мать. Она посадила его к себе на колени. Степа сидел, отвернувшись от всех. Он повернул голову к столу, лишь когда дед Охон вынул из своей дорожной сумки пряничного коня и сказал в раздумье: .
— Кому же теперь его отдать? Мы с Иважем не рассчитывали на братца, покупали для Фимы.
— Фима — большая девочка, не обидится, отдай пряник Степе,— сказала Марья.
— Да стоит ли ему отдавать, он говорить-то не умеет и нас боится?— поддразнил Иваж.
А Степа так впился взглядом в пряничного коня, что забыл и свой страх.
— Вава!— воскликнул он и протянул руки. Обрадовавшись гостинцу, он ничего не ел и вскоре слез
с колен матери, примостился на полу поближе к свету и стал внимательно разглядывать красивую игрушку. У пряничного коня голова и ноги окрашены в зеленый цвет, туловище — в красный. Седок на нем —- тоже зеленый. От него исходит какой-то манящий вкусный запах, но Степа преодолел искушение попробовать его на вкус. Поужинав, старик стал рассказывать, где они побывали. Ходили под самый Казань-город, нанимались столярничать, плотничать, работали на постройке церкви. Осенью вернулись в Алатырь. Зиму хотели провести в монастыре, но дед Охон поссорился с настоятелем, и их прогнали. Пошли в другой монастырь — женский. Его, старика, приняли бы, но без Иважа. Да и Иваж стал проситься домой, соскучился за три года.
— Чего же им, монашкам-то, бояться ребенка?—спросила Марья.
— Самих себя они боятся, а не ребенка,—усмехнулся дед Охон и вынул порядком почерневшую за это время большую трубку. Он раскурил ее и сказал: Если что, пойду в монастырь, одного меня примут... Все равно, где провести зиму.
Никуда не ходи, оставайся до весны у нас. Картошка есть, и хлеба кусок найдется,— решила Марья.